В апреле 1941 года, когда вермахт находился в Париже, а пакт Риббентропа-Молотова еще действовал, политический теоретик Джеймс Бернхэм опубликовал работу «Управленческая революция», в которой, как известно, заявил о конце капитализма. Он утверждал не то, что капитализм должен был закончиться, а то, что он, по наблюдаемым фактам, был заменен. Однако преемником не должен был стать социализм, как он надеялся в начале своей троцкистской карьеры. Социализм, утверждал он, был утопией: он требовал изобилия, а поскольку человеческие потребности безграничны, изобилие недостижимо.

Вместо этого надвигалась новая экономическая система, которую он назвал «менеджериализмом», в которой орудия производства переходят к государству, а государство передает их тем, кто умеет управлять процессом —  менеджерам. Если капиталисты и выжили бы, то лишь в качестве декоративного остатка: играя в гольф во Флориде, пока менеджеры принимали все важные решения. СССР был первым обществом с управленческим подходом; нацистская Германия, фашистская Италия и Америка времен Нового курса были следующими. Бернхэм с некоторым удовольствием отметил, что в ходе предвыборной кампании президента Франклина Д. Рузвельта в 1940 году перестали использовать термины «бизнесмены» и «банкиры», перейдя к таким фразам, как «технические работники в промышленности» и «менеджеры».

Но Бернхэм ошибался почти во всем, что последовало за этим. Эти управленческие сверхгосударства не делили мир. Вместо этого Соединенные Штаты и Советский Союз объединились против Германии. А к 1980-м годам Америка с энтузиазмом новообращенного вернулась к неприкосновенности частной собственности — единственному идеологическому нововведению, которое Бернхэм прямо исключил, поскольку считал, что и частная собственность, и идеи, её оправдывающие, находятся на пути к исчезновению. После краха коммунизма в Восточной Европе и того, как капитализм, казалось, должен был стать единственным действующим государством, вся управленческая теория выглядела как курьез эпохи, своего рода пример, который приводят, чтобы показать, как уверенно умные люди могут неправильно оценивать собственное время.

Возможно, Бернхэм ошибался в отношении политических последствий, но он задавал правильный вопрос: кто контролирует средства производства и какой класс этот контроль создает? Это единственный вопрос, который когда-либо достоверно предсказывал что-либо о структуре общества и его правителях. Менеджеры действительно поднялись. Но они не восстали  против  капитала, экспроприируя его через государство. Они поднялись  в  капитал. Они сами стали капиталистами и, сделав это, создали то, чего не предвидели ни Бернхэм, ни Маркс: правящий класс, одновременно находящийся на вершине кривой распределения заработной платы и распределения собственности.

В книге « Великая глобальная трансформация » один из нас (Бранко Миланович) ввел термин «гомоплутия» для описания нового класса людей, которые одинаково или «одинаково» (homo) богаты (ploutia) обоими факторами производства — то есть, получают высокую компенсацию как за свой труд, так и за капитальные доходы. Появление гомоплутийского класса, пожалуй, является самым важным структурным изменением в капитализме со времен Второй мировой войны. Сейчас оно вот-вот будет проверено технологией, которая находится на грани полного изменения взаимоотношений между капиталом и трудом.

Слияние и то, что оно создало

Дело не только в том, что сегодняшние богатые люди работают больше, чем вчерашние, как заметил экономист Томас Пикетти. Дело в том, что сегодня самые богатые люди — это одновременно и высокооплачиваемые работники,  и  самые богатые капиталисты. Мы определяем гомоплутовский класс как тех, кто входит в верхний дециль по трудовому доходу (например, зарплате), доходу от капитала (например, процентам и дивидендам) и общему доходу, и обнаруживаем, что примерно 30% верхнего американского дециля по доходам соответствуют этому критерию — то есть 3% от общей численности населения США. Эта доля неуклонно росла с начала 1980-х годов, почти точно отражая рост неравенства доходов и снижение межпоколенческой мобильности.

Сравните это с Мексикой, где гомоплутия составляет менее 1% от общей численности населения. Там капитализм по-прежнему функционирует по классической модели: богатые не работают за заработную плату, а высокооплачиваемые врачи или юристы не владеют достаточным количеством собственности, чтобы войти в верхний дециль капиталистов. То же самое наблюдается в Бразилии, Перу, Колумбии. Более богатые страны находятся посередине — гомоплутия в Испании, Италии, Германии, Нидерландах и Швеции составляет около 2-2,5% населения. Соединенные Штаты представляют собой наиболее крайний случай, что делает их достойными изучения.

«Кто контролирует орудия производства, и какой класс этот контроль создает? Это единственный вопрос, который когда-либо достоверно предсказывал что-либо о структуре общества и его правителях».

Как бы ни было велико неравенство доходов от труда, оно гораздо более выражено, когда речь идет о доходах от капитала. Если рассматривать только доходы от капитала, картина сводится к почти феодальной геометрии. Шестьдесят процентов американских домохозяйств имеют нулевой или незначительный денежный доход от владения капиталом. (Для сравнения, по данным Милановича, в Испании этот показатель составляет 79%, в Колумбии — 93%, а в Перу — 96% в 2021 году). Доходы от капитала чрезвычайно сконцентрированы, а коэффициент Джини (показатель неравенства доходов) примерно вдвое выше, чем у располагаемого дохода. Верхний 1% американских капиталистов в 2022 году получил почти 100 000 долларов на человека в виде доходов от капитала, что для домохозяйства из четырех человек означает 400 000 долларов в год только от финансовых активов. Это включает проценты, дивиденды, арендную плату и частные пенсионные накопления. Основной класс плутократов — то есть люди, входящие в верхний дециль как по трудовым, так и по капитальным доходам, — зарабатывает около 20 548 долларов на человека, или более 80 000 долларов на семью, за счет капитальных доходов. Это может быть и не плутократические деньги, но это прочный фундамент, обеспечивающий очень высокую зарплату. А сочетание этих доходов создает неуязвимость.

Чистый наемный работник подвержен влиянию рынка труда; чистый рантье подвержен влиянию фондового рынка. Домохозяйство, использующее оба фактора, подвержено влиянию обоих, и, следовательно, на практике — ни одному из них. Неудачный год для акций смягчается зарплатой; потеря работы смягчается инвестиционным портфелем. Именно поэтому мы утверждаем, что гомоплутия, пожалуй, единственное развитие современного капитализма, которое удивило бы Маркса. Она не разрешает конфликт между капиталом и трудом путем устранения одной стороны. Она разрешает его, помещая обе стороны в одного и того же человека. В домохозяйстве, использующем оба фактора, нет классовой борьбы — борьба интернализирована и, таким образом, по сути, устранена.

Класс гомоплутов имеет как социологическое, так и идеологическое лицо. В своей работе «Ловушка меритократии» (2019) профессор права Даниэль Марковиц описал механизм этого класса: элита трудолюбива и имеет соответствующие квалификации, поэтому убеждена, что её положение заслужено — даже несмотря на то, что стоимость родительских инвестиций, отделяющих ребёнка из элиты от ребёнка из среднего класса к концу обучения в аспирантуре, эквивалентна традиционному наследству в размере около 10 миллионов долларов на ребёнка. Он называет заслуги «идеологической самонадеянностью, созданной для отмывания принципиально несправедливого распределения преимуществ». Это можно рассматривать как модификацию марксистской схемы М–С–М’ (деньги–товар–деньги): здесь схема становится М–Е–М’, где Е — образование детей. Но если Е становится недоступным для всех, кроме детей гомоплутов, это означает, что классовая мобильность фактически прекратилась.

Это не технократический класс в том смысле, в каком его понимали такие ученые, как Ян Тинберген, Джон Кеннет Гэлбрейт, Раймонд Арон или Кларк Керр в 1960-х годах, когда они представляли себе сближение Востока и Запада на основе одних и тех же эффективных методов управления, с менеджерами, безразличными к структуре собственности. Гомоплутический класс отличается именно тем, что его материальные интересы и идеологическая приверженность частной собственности — это одно и то же. Он защищает капитал, потому что он и  есть  капитал, и он защищает образовательные квалификации и труд, потому что он тоже является капиталом.

Эта двойная основа, сочетающая образование и профессиональные навыки, десятилетиями являлась источником политической легитимности этого класса. Послание всем, кто находился ниже по социальной лестнице, было понятным, хотя и раздражающим: мы богаты, потому что полезны, потому что усердно учились и много работали, и вы можете присоединиться к нам, если вы тоже полезны. Такой путь был узким и дорогостоящим, но он существовал, и его существование выполняло большую часть идеологической работы.

Укрепление или роспуск

Что же произойдет, если мы внедрим в эту структуру искусственный интеллект?

Многое еще неизвестно. Мы не знаем, повысит ли ИИ общий объем производства труда или просто переведет производство с человеческого труда на машинный без увеличения общего объема. Например, диктовка эссе вместо их печати может позволить людям писать быстрее, но не обязательно больше. (Генерация хороших идей оказывается ограничивающим фактором.) Технология изменила структуру усилий, не изменив результат; нечто подобное может произойти и с ИИ. Мы также не знаем, будут ли возможности ИИ продолжать развиваться так же быстро и неумолимо, как обещают его сторонники, особенно учитывая методы циклического финансирования, используемые для центров обработки данных и других вычислительных мощностей, а также политическую реакцию против их строительства. Наконец, мы не знаем, как быстро технология будет внедрена и интегрирована в процессы повышения производительности.

«Мы не знаем, увеличит ли ИИ общий объем производства рабочей силы или просто переведет производство с человеческого труда на машинный, не расширив при этом его общий объем».

Но если мы примем за основу предположение, что технология будет работать примерно так, как утверждают её создатели, перед гомоплутическим классом, а следовательно, и перед нами как обществом, открываются два совершенно разных варианта будущего. Разница между этими двумя сценариями заключается в конкретном и пока не решенном эмпирическом вопросе: станет ли ИИ заменой или дополнением к высокооплачиваемому когнитивному труду. Мы не можем быть уверены, какой из них возобладает.

Первый возможный сценарий будущего — это укрепление позиций элиты. Домохозяйство, относящееся к категории «гомоплутов», получает высокую зарплату и имеет диверсифицированный инвестиционный портфель. По мере роста доли капитала в национальном доходе — поскольку объем капитала увеличивается с внедрением ИИ, в то время как средняя норма прибыли поддерживается шумпетеровским разрушением старого основного капитала — доля портфельных инвестиций в их доходах просто увеличивается. Если им удается сохранить высокооплачиваемую работу, они могут приобретать акции именно в тех секторах, которые растут в новой экономике. В этом сценарии класс «гомоплутов» увеличивается, от трети верхнего дециля по уровню трудовых доходов до половины или двух третей. Затем эти элиты могут продолжать передавать свои преимущества потомству через образование и наследство с еще большей надежностью, поскольку теперь у них больше и того, и другого для передачи. В этом сценарии сегодняшние 3% самых богатых американцев становятся стабильной, самовоспроизводящейся аристократией экономики, основанной на ИИ. В предельном случае, 10% самых высокооплачиваемых трудящихся также будут 10% самых высокооплачиваемых капиталистов, и они закрепят эти же позиции за своими детьми, фактически создав форму трудолюбивой аристократии. Гомоплутия будет всего лишь переходным состоянием на пути к обновленной форме наследственной иерархии.

Второй альтернативный вариант будущего — это распад классов. Как правило, гомоплоуты работают на высокооплачиваемых должностях на современном рынке труда — юристы, финансисты, консультанты, программисты, врачи и так далее — поскольку эти профессии требуют когнитивной работы, часто обеспечиваемой престижным образованием, дипломами и квалификацией. К сожалению для этих людей, именно такую ​​работу наиболее убедительно выполняют большие языковые модели. Как метко заметил робототехник Ханс Моравек , высокоуровневое мышление автоматизировать проще, чем сенсомоторные навыки, развивавшиеся на протяжении миллиарда лет эволюции.

Если ИИ в конечном итоге будет заменять, а не дополнять интеллектуальный труд, то надбавка к заработной плате, которую получают высокообразованные работники, сократится. Для таких работников заработная плата, дополнявшая доход от их инвестиционного портфеля, уменьшится или исчезнет; останется только их инвестиционный портфель. В этом случае домохозяйство, живущее исключительно за счет доходов от инвестиций, возвращается к чисто капиталистической модели, которая полностью живет на доходы от инвестиционного портфеля; другими словами, оно возвращается к классической мексиканской модели, где богатые не работают.

Теория модернизации перевернута с ног на голову?

В  любом из  сценариев идеологическая позиция гомоплутского класса как легитимной меритократии рухнет. В случае закрепления, гомоплутское утверждение о заслугах становится несостоятельным, поскольку отсутствует путь для вступления: как только наследство становится единственным способом попасть в высший дециль капиталистов, такой класс не может убедительно называть себя меритократическим, независимо от того, насколько он трудолюбив. В случае распада, если образование больше не обеспечивает надбавку к заработной плате, больше нет никакой достойной деятельности, на которую можно было бы указать — человек просто становится владельцем капитала, как и его прадед. В первом случае стоимость активов класса сохраняется, но приток капитала в него прекращается. Во втором случае исчезают и то, и другое.

Вокруг этой сократившейся элиты становится читаемой остальная структура общества. На вершине находятся несколько тысяч человек, владеющих моделями. Далее следует гомоплутовский остаток — поредевший или утолщенный, но закрытый для низших слоев населения. Ниже них находится класс работников сферы услуг, выполняющих то, что ИИ пока не может делать, за низкую или умеренную заработную плату: садовники, помощники по уходу на дому, бармены, ремесленники, механики и так далее. Эти люди будут трудоустроены, но не в каком-либо значимом смысле среднего класса. И наконец, внизу находится избыточное население — термин «безработные» вводит в заблуждение, поскольку предполагает временное состояние и путь к возвращению. Избыточное или лишнее население — это люди, чьи навыки устарели, чье переобучение займет годы и которое никто не будет финансировать. В теории, универсальный базовый доход или постоянное пособие по безработице решили бы их материальную проблему, и, возможно, таких людей можно было бы успокоить с помощью религии, секса и телевидения. «Хлеб и зрелища» — это, в конце концов, почтенное политическое решение; Многие в Силиконовой долине мечтают о безусловном базовом доходе и мемах из TikTok в качестве его современного обновления.

«На вершине мы находим несколько тысяч человек, которым принадлежат эти модели».

Что поразительно в этой пирамиде, так это её доиндустриальная (то есть феодальная) форма: резко ступенчатая наверху, плоская и широкая внизу, без существенной середины. Каждое общество до промышленной революции выглядело так, и предположение XX века о том, что развитие порождает большой средний класс , который, в свою очередь, обеспечивает политическую стабильность и демократический мир, было выводом из периода, который, возможно, оказался исключительным. Если ИИ создаёт такую ​​жёсткую классовую пирамиду, то самые богатые и технологически развитые общества на Земле вполне могут стать политически  более  неспокойными, чем более бедные — трагикомическое переворачивание телеологической веры теории модернизации в грядущую универсализацию стабильно демократических обществ среднего класса. Большое люмпенское население с небольшим количеством стабильной работы или социального статуса (и неограниченным свободным временем) представляет собой резервную армию политически взрывоопасных недовольных — готовую подпитку для политических деятелей, имеющих претензии и бюджет.

Иерархия, которую можно масштабировать, пусть даже и невероятным образом, — это иерархия, которую, по крайней мере, потенциально можно терпеть, даже в условиях демократии. На протяжении большей части прошлого века неравенство оправдывалось утверждением, что одни люди более талантливы и трудолюбивы, чем другие, — процесс, который образовательные учреждения подтверждали с помощью тщательно разработанной формализованной системы ранжирования и сертификации. Это меритократия, и гомоплуты являются главными бенефициарами этой идеологии. Однако замкнутая иерархия недопустима для демократии. Это помогает объяснить, почему так много людей в Силиконовой долине движутся в явно антидемократическом направлении — тема недавно опубликованной книги Гила Дюрана «Рейх ботаников».

Аналогия с Римом здесь уместна по причинам, выходящим за рамки упадка нашей технологической элиты. Поздняя Республика пала не потому, что массы спонтанно восстали против элиты. Она пала потому, что олигархические кланы не смогли уладить свои споры между собой, и каждая фракция сочла целесообразным мобилизовать бездействующее городское население против своих соперников. Социально-экономическая структура с горсткой чрезвычайно богатых фракций наверху и большим, но бесцельным населением внизу не требует революционного движения, чтобы стать нестабильной. Для этого достаточно, чтобы один плутократ решил, что его интересам лучше служит мобилизация недовольных, чем переговоры со своими коллегами.

Вопрос Бернхема, снова

Бернхэм ошибался, предсказывая, что менеджеры вытеснят капиталистов: революция «акционерной стоимости» 1970-1980-х годов свергла послевоенный управленческий класс и обеспечила корпорациям приоритет интересов капитала над всеми другими заинтересованными сторонами. Но он был прав, настаивая на том, что орудия производства являются источником социального господства, что тот, кто ими управляет, контролирует общество, и что идеология вытекает из этого, а не определяет его. Он основывал как капиталистическое, так и управленческое общество на производственных отношениях, поэтому недавний энтузиазм по поводу его привлечения к спорам о «прогрессивном» профессионально-управленческом классе является либо недоразумением, либо неправомерным присвоением. Бернхэм писал не о мнениях дипломированных специалистов. Он писал о людях, которые управляют машинами.

Применительно к нашему времени, его вопрос — Кто контролирует орудия производства и какой класс создает этот контроль? — вызывает тревогу. Если искусственный интеллект станет решающим инструментом современного производства, то те, кто его контролирует, станут новым правящим классом. Образовательные документы как таковые больше не будут служить для легитимации социально-экономической иерархии общества. Гомоплуты могут оказаться последним поколением правящего класса, от которого требовалось уметь делать что-то помимо вырезания купонов. Или же небольшая их часть может стать владельцами машин, которые их заменили, что является другой судьбой, но в долгосрочной перспективе не более легитимной.

Единственное, в чём мы можем быть достаточно уверены, это то, что примерно 40-летнее урегулирование, в течение которого одни и те же люди занимали лучшие рабочие места и владели наибольшей собственностью — и указывали на первое как на оправдание второго — так или иначе подходит к концу. Сторонники изобилия, которые представляют себе, как машины выполняют работу, пока мы наслаждаемся досугом, правильно описали экономику, но совершенно неверно — политику. Мы вполне можем получить изобилие. Но чего мы не получим при нынешних тенденциях развития, так это общества, организованного таким образом, который бы устроил кого-либо за пределами ультраэлиты.

Источник — Noema, авторы Бранко Миланович и Нильс Гилман, перевод Кризис-копилка